Никто из тех, кто оказался тогда в старом ангаре на окраине города, так и не смог до конца понять, что именно произошло в тот день. Одни уверяли — это была судьба. Другие твердили — безумие. Третьи считали, что всё было похоже на чей-то жестокий спектакль, разыгранный с пугающей точностью.
Но одно знали все: слова Володи Григоряна, произнесённые в самый страшный момент, врезались в память так глубоко, будто были выжжены огнём.

Перед началом стрельбы повисла невозможная тишина

Володя стоял в центре ангара, сжимая в руках холодный металл так крепко, будто это был единственный якорь, удерживающий его от падения в собственную пропасть.
Сквозь разбитые оконные рамы в помещение затягивало сырой ветер, который гонял по бетонному полу измятые, пожелтевшие газеты.
Казалось, сам воздух становился тяжелее — как перед бурей, когда каждый вдох даётся с усилием.

Кто-то попытался обратиться к нему:

— Володя… Положи. Давай просто поговорим…

Но он будто не слышал. Его взгляд проходил сквозь людей, словно те уже не существовали.

И когда напряжение стало невыносимым, он вдруг заговорил.
Голос эхом ударился о стены и прозвучал так странно, будто говорил не один человек, а сразу несколько.

Первые слова, от которых похолодело у всех внутри

— Вы думаете, это я сошёл с ума? — произнёс он. — Нет. Безумные — вы. Просто вы умеете молчать так громко, что заглушаете даже собственные мысли.

Люди переглянулись. Кто-то резко двинулся к двери — и именно тогда прогремел первый выстрел.
Вспышка, грохот, будто рухнула крыша.

И над этим шумом снова раздался его голос:

— Я не хотел этого. Никто не хочет. Просто когда всё ломается — ломается и человек.

Эта фраза перекрыла собой всё: крики, беготню, звук шагов, рыдания.
Она прозвучала не как оправдание, а как исповедь, произнесённая в аду.

И все почувствовали: он говорил не о том, что происходит сейчас — он говорил о жизни, о каждом незаметном дне, который медленно разъедал его изнутри.

Последние слова перед тем, как начался хаос

Когда выстрелы участились, превращаясь в непрерывный грохочущий поток, Володя вдруг повернулся к старой стене, увешанной потрёпанными афишами.
Провёл рукой по бумаге — медленно, почти tenderно — словно прощаясь с последним воспоминанием о нормальном мире.

И неожиданно рассмеялся.
Этот смех был таким, что у всех по спине побежал холод: низкий, пустой, словно выскобленный изнутри.

И он произнёс:

— Слышите? Это не выстрелы. Это я, наконец, перестал быть тем, кем вы меня сделали.

Позже многие говорили, что именно эти слова стали для них самым пугающим моментом той ночи.
Потому что в них не было злости.
Там была… свобода.
И страшная, нечеловеческая усталость.

Финал, который никого не отпустил

Когда ангар заполнили люди в форме, когда стены были иссечены пулями, окна выбиты, а воздух пропитан металлом и пылью, казалось, что там всё ещё звенит эхо его голоса.

Один из очевидцев позже сказал:

— Он говорил так, будто всю жизнь ждал момента, чтобы сказать правду.

Другой заметил:

— Это было ощущение, будто он разговаривал не с нами. С судьбой, что ли.

А третий повторял только одно:

— Самое страшное — не стрельба. Самое страшное — КАК он это сказал.

Так что же сказал Володя Григорян?

То, что многие боятся признать даже самим себе:

«Когда всё ломается — ломается и человек».
«Вы молчите громче, чем я кричу».
«Это не выстрелы. Это я перестал быть тем, кем меня сделали».